АО «НИИ «Полюс» им. М.Ф.Стельмаха»

Воспоминания об отце


О. М. Стельмах

Эти воспоминания представляют собой очень краткое описание некоторых моментов из жизни Митрофана Федоровича Стельмаха. Ни в коей мере не претендующие на полноту, они, я надеюсь, позволят ощутить атмосферу, в которой он жил и работал. Большое число событий и имен не упомянуто в этих записях по причине вынужденной краткости изложения, и я заранее прошу извинения за это.

Мой отец, Митрофан Федорович Стельмах, родился в селе Большое Мешково Амвросиевского района Донецкой области 21 декабря 1918 года в семье рабочего и крестьянки.

Несколько слов о происхождении фамилии. Отец много сил прилагал в попытке выяснить место, откуда происходило население села Большое Мешково. Он обращался в местные, городские архивы и, наконец, в Центральный Государственный Архив Украины, но, к сожалению, о многих окрестных селах это было известно, а о селе Б. Мешково информации не было. Ему удалось узнать лишь то, что Донецкая область, как и другие области юго-восточной Украины, заселялись во времена Екатерины выходцами из западных областей России и Украины. Причем переселение производилось массово, вывозились целые деревни. Из Западной Украины были, по-видимому, и истоки нашей фамилии.

Позже, будучи в Германии, я встретил в телефонном справочнике довольно частое упоминание фамилии очень близкой, которая звучит как Штелемах (Stellemacher – экипажных дел мастер – прим. ред.). Когда я обратился за разъяснениями к немецким коллегам, мне сказали, что это старинная «профессиональная» немецкая фамилия. Так назывались колесных дел мастера или вообще изготовители повозок. Затем аналогичные фамилии встречались мне и в Польше и в Западной Украине.

Конечно, поиски отца были направлены не только на выяснение происхождения фамилии, его интересовали истоки рода, и здесь, как я думаю, он отдавался своему давнему увлечению – истории. Он часто говорил, что если бы не физика, то он был бы историком. По линии своего отца ему удалось восстановить имена деда, прадеда и так далее, вплоть до 1787 года (даты скорее предположительной).

Отец Митрофана Федоровича, Федор Ефимович, работал, как говорят в этих местах, «в заводе», сначала в кузнечном цехе, а затем начальником инструментальной мастерской. Надо сказать, что село Большое Мешково, как и ближайшие села и соседний город Амвросиевка, стоят на месте большого, одного из трех имеющихся на всей территории страны, месторождения мергеля, из которого производят высококачественный цемент. На основе этого месторождения еще до революции был построен большой цементный завод, который стал основным местом работы для большинства окрестного населения. Мергель добывали в огромном карьере, диаметром километра три и глубиной метров сто. Затем его подвесной канатной дорогой переправляли на завод за пять километров. Так что местный пейзаж был достаточно индустриальным, хотя тут же в нескольких километрах была бескрайняя украинская степь со знаменитым ковылем, полями подсолнечника и кукурузы.

Федор Ефимович был достаточно неординарным человеком. Помимо того, что он держал довольно крепкое хозяйство со всякой живностью, у него была налажена собственная кузница, и его работа пользовалась успехом у соседей. Я застал то время, когда «кузня» еще работала. Дед доверял мне крутить огромное, как тогда мне казалось, колесо, приводящее в действие меха для раздувания углей в горне. Все это пыхтело, двигалось, а он ковал раскаленное железо здоровенным молотом. Для меня, городского пацана, это было страшно интересно.

Помимо этого, дед был большим любителем чтения. В доме имелись книги по истории, естествознанию, художественная литература. Достаточно сказать, что именно Федор Ефимович впервые показал мне Брема, и я целыми днями листал эти большие тома с прекрасными рисунками. Я думаю, что и отец прошел в детстве ту же школу реального труда и содержательного досуга.

Однако душой семьи, конечно, была бабушка Анна Ивановна. Мало того, что на ней было все это нелегкое хозяйство, с дойками коров, кормлением свиней, кур, гусей и нас всех – живущих постоянно и приезжающих на лето. Она была наделена талантом человеческой доброты и доброжелательности, той врожденной интеллигентностью, которая встречается в простых деревенских людях. Поэтому со своими житейскими проблемами все обращались в первую очередь к ней. Даже когда бабушка бранилась на нас за очередные проделки, это было как-то по-доброму, чему способствовал и очаровательный мягкий украинский говор, на котором самые страшные угрозы для русского слуха выглядят довольно комично. Дед, в этом отношении был значительно суровее. Отец рассказывал, что, несмотря на свою интеллектуальность, по «чистым» четвергам были регулярные профилактические порки «за все, что было, и наперёд». Доставалось тому, кто не успел вовремя удрать.

В двадцатых годах семья переехала в Амвросиевку, где Федор Ефимович построил дом недалеко от завода и железнодорожной станции. Это было довольно просторное подворье (соток тридцать) с еще одним домиком в глубине сада (сбоку которого была пристроена кузница), скотным сараем, летней кухней и огромным развесистым абрикосовым деревом, под которым в летнее время стоял большой обеденный стол.

Ближе к стволу абрикоса, обсаженная кустами смородины стояла кровать, на которой дед спал летом в хорошую погоду. За этим столом по воскресеньям собиралось все семейство, а зачастую и недалеко живущие родственники или просто соседи. За лепкой вареников с творогом и вишней шли разговоры о последних новостях или обсуждались какие-то проблемы. К мнению деда народ прислушивался.

Надо сказать, что ни в будни, ни по воскресеньям, если это не праздники, как-то не принято было пить не только крепкое, но даже просто вино или настойки, хотя они и имелись в достаточном количестве. Вообще в доме была атмосфера несуетливой, вдумчивой и доброжелательной жизни.

Я описываю так подробно эти бытовые мелочи, потому что они же окружали и отца в его детстве и, безусловно, повлияли на формирование его характера и мироощущения.

Переезд в Амвросиевку был вызван в значительной степени тем, что тут была хорошая, хотя и всего лишь семилетняя школа. Отец очень хорошо отзывался о преподавателях, особенно об учителе физики, фамилию, к сожалению, не помню. Я видел это просторное двухэтажное здание с большими окнами, разбомбленное во время войны и почему-то не восстановленное до последнего времени, хотя стены хорошо сохранились.

Отец рассказывал об одном довольно неприятном эпизоде из школьного периода. Это было в седьмом классе, когда на уроках истории проходили революционное движение и первые пятилетки. Всюду фигурировал пролетариат и до, и после революции. По определению пролетарий – это наемный рабочий, не владеющий средствами производства. А кругом лозунги – диктатура пролетариата, все принадлежит народу и т.д. Вот отец и решил прояснить ситуацию с основополагающими определениями. Написал письмо «Вождю народов» с просьбой разъяснить несоответствие. Дней через пять вместо ожидаемого ответа в школе появились представители компетентных органов с понятной целью. Однако, разобравшись на месте, выяснив безукоризненное рабоче-крестьянское происхождение подозреваемого, его возраст и блестящую успеваемость, к счастью, оставили дело без последствий. Относительно последствий разбирательства дела дедом отец не рассказывал.

Для продолжения учебы в десятилетке пришлось ездить каждый день поездом, причем, как правило, товарным, за сорок километров в Иловайск – большой железнодорожный узел на Донецкой железной дороге. Из этого периода вспоминается история, характеризующая наблюдательность и замечательное чувство юмора отца и связанная со станционным буфетом в Иловайске. Она вошла затем в семейный обиход. Дело было, по-видимому, перед закрытием. Происходила смена выставочных блюд, среди которых были и пирожные с уже изрядно заветрившимся кремом. Буфетчик, подозвав подсобного мальчишку, сказал: «А ну-ка, Сёма, освежи». Парень сбегал за кремом, а затем, не долго думая, слизнул старый крем и тут же помазал новым. По сноровке было видно, что это стандартная операция «освежения». Ну кто, будучи школьником, обратит внимание на такую замечательную жанровую сценку. А присказка эта частенько бывала у нас дома в ходу по разным поводам.

Когда отец учился в десятом классе, его старшая сестра Нина Федоровна вышла замуж и переехала в Харьков. Поскольку вопрос о продолжении образования отца сомнений не вызывал, то после окончания школы в 1935 году отец отправился поступать и поступил именно в Харьковский университет. С первого курса его избрали секретарем комсомола и, по воспоминаниям сокурсников, он вел эту работу достойно в те непростые годы. Курс, на котором учился отец, был очень сильный. Я, естественно, многих не знаю, но с ним учились, например академик Веркин Борис Иеремиевич, впоследствии основатель и директор Харьковского физико-технического института низких температур (теперь им. Б.И. Веркина), академик Файнберг Яков Борисович, профессор Дубовский Борис Григорьевич, известный специалист в области ядерной энергетики, дважды лауреат Сталинской и Государственной премии.

В университете в то время преподавал Ландау. Отец вспоминал один эпизод (здесь следует иметь в виду довольно жесткий характер Ландау). Это было на третьем курсе после одной из немногих неудачных попыток сдать Льву Давидовичу какой-то зачет. На обратном пути из университета Ландау оказался в одном трамвае с отцом. Заметив его, Ландау протиснулся через битком набитый вагон (!) и сказал: «…а вид-то у вас был знающий». По-видимому, он хотел как-то сгладить тот момент, что он срезал одного из лучших своих студентов.

Жизнь в этот период была типична для студенческой братии того времени. Это и учеба и пирушки с одной порцией картошки на всех, походы на танцы по очереди, поскольку приличные брюки были одни на троих и т.д. После окончания университета отец поступил в аспирантуру кафедры электроники профессора Слуцкого. Все складывалось хорошо... Но тут началась война.

Отец очень скупо рассказывал об этом периоде жизни. Он говорил, что служил в разведке на Волховском фронте. Это были самые тяжелые бои начала войны. Провоевал он недолго. Был тяжело контужен и отправлен на лечение в Саратов. В результате контузии потерял зрение одного глаза. После лечения был оставлен в армии для продолжения службы в тылу.

Это много лет спустя, и то не от него, я узнал, что призван отец был в контрразведку СМЕРШ и после госпиталя продолжал служить в этой системе. Никаких воспоминаний, рассказов из армейской жизни я от него не слышал.

В Саратове отец встретил мою маму Валентину Ивановну Соколову, которая была туда эвакуирована из блокадного Ленинграда. Она работала в бухгалтерии полка. Это был сорок третий год. В сорок пятом родился я, а в сорок шестом отцу удалось вырваться из этой системы, и он был направлен в Москву для прохождения дальнейшей службы в НИИ-5 по своей специальности – инженера по электронике.

Поселили нас в районе ВДНХ (тогда она называлась ВСХВ), в Алексеевском студенческом городке. Это было довольно странное поселение, состоявшее из нескольких десятков двухэтажных бараков с коридорной системой, располагавшихся рядами справа от Ярославского шоссе в направлении к станции Маленковская. Кто только не жил в этом «Шанхае». Студенты всевозможных институтов, музыканты оркестра Большого театра, художники, какая-то шпана и откровенные уголовники, кустари, промышляющие изготовлением набивных ковров и т.д. Наш барак был полностью арендован институтом, так что кругом были свои и все знакомы. Сначала мы жили вчетвером в одной комнате, с каким-то дядей за занавеской, но потом его отселили, и все образовалось. В 1954 году родилась моя сестра Галя. Прожили мы там девять лет, до 1955 года и, я думаю, это были для отца наверно самые замечательные годы. Война закончилась, и появилась возможность заниматься интересной и перспективной работой. Работал он, как всегда, увлеченно. Уходил – я еще спал, приходил – я уже спал. Поскольку многие сотрудники жили рядом, то и по выходным иногда возникали обсуждения и микро семинары «на дому». Так как все проживающие были молодыми, то и обстановка в этом общежитии была доброжелательная и веселая. Большие праздники, такие как 9 мая или Новый год, часто отмечали вместе с соседями.

Вдоль каждого барака располагался ряд дровяных сараев, поскольку отопление было печное, и по осени мужчины и, естественно, отец в том числе, занимались заготовкой дров, а женщины заготовкой квашеной капусты. Довольно забавный момент вспоминается. Хотя все были инженерами, но каждый был прикомандирован от своего рода войск, так отец, например, числился от артиллерии. На первом этаже нашего барака жили Коганы, так вот он был прикомандирован от кавалерии и в качестве парадного оружия ему полагался палаш, это такая длинная и абсолютно ровная сабля. Так вот этот палаш пользовался огромным успехом у женщин при заготовке квашеной капусты. Его буквально передавали из рук в руки. А перед очередным парадным случаем жена Когана ходила по всему дому в поисках этого торжественного атрибута.

В 1956 году институт не смог продлить аренду и всех постепенно расселили по разным районам. Мы получили довольно большую комнату в коммунальной квартире в новом десятиэтажном доме у метро «Электрозаводская». Квартира была на десятом этаже и первое время, с непривычки, было даже страшно смотреть из окна. Одним из наших соседей был мастер-краснодеревщик. Они въехали раньше нас, и он поразил нас тем, что сделал у себя в комнате наборный паркет в виде ковра из цветов. Честно говоря, я и в последствии во всевозможных музеях не видел ничего подобного. Здесь вспоминается один эпизод. Я часто спрашивал отца, чем же он так долго занимается на работе. Он мне, по-видимому, по причине секретности, постоянно отвечал, что они сколачивают ящики. Так вот, по приезде в новую квартиру, тогда так было принято, каждая семья должна была обзавестись ящиком для картошки, который обычно ставился у каждой двери в общей прихожей. Дядя Костя краснодеревщик уже сделал себе такой ящик, вернее не ящик, а ларец, какой и должен быть у краснодеревщика. Вот на таком фоне отцу и пришлось демонстрировать свой профессионализм «сбивателя» ящиков с многолетним стажем. Результат был, мягко говоря, не очень…и авторитет его в моих глазах сильно пошатнулся. Однако надо сказать, он быстро реабилитировался, поскольку в это время я уже увлекся радиотехникой (первый детекторный приемник, затем ламповый), и тут уж, конечно, я получал исчерпывающие консультации.

Отец, как и раньше, много работал, но в этот период, я помню, он иногда после работы, поужинав, читал нам с мамой вслух. Это были его любимый Гоголь, Тургенев, Лермонтов, Толстой. Читал он очень хорошо, тонко чувствовал колорит каждой вещи. Над юмористическими местами смеялся первым и от души, заразительно. Мы все очень любили эти вечера. Однако позже, к сожалению, в силу его занятости, эта традиция постепенно угасла.

По праздникам, когда у нас бывали знакомые или сослуживцы, часто пели и слушали украинские песни. Митрофан Федорович очень любил слушать их в исполнении Гмыри, и, позднее, Гуляева. Замечательно их исполняет Александр Викторович Иевский.

Отец всегда был очень любознателен к жизни. К этому времени, по-видимому, слегка упрочилось материальное положение. Мы стали ездить по московским достопримечательностям, подмосковным музеям-усадьбам. Ездили на лето к морю, в Крым, в Абхазию. Помню, как мы плыли из Ялты в Сухуми на корабле, который назывался «Победа», это был трофейный немецкий лайнер, как тогда казалось, гигантских размеров. Каким-то образом, отцу удалось договориться с капитаном, и нас пустили посмотреть на машинное отделение. Впечатление было просто грандиозное от этих исполинских машин.

Так было всегда, отца, да и нас, тянуло узнать что-то новое, побывать в интересных местах. Я не помню, чтобы мы неделями лежали на пляжах или родители играли в карты дни напролет, как это бывало сплошь и рядом на юге. Всегда у нас были какие-то задумки, куда-то мы шли, ехали, плыли. Как-то раз вместе с Бруками отправились осмотреть Киласурские пещеры под Батуми. Никого не остановило, что туда и обратно пешком надо было пройти около двадцати километров! И это Батуми, лето, жара, с детьми (мне было лет десять). Но, ничего, дошли. В пещере было темно и сыро и, в общем-то, малоинтересно, но цель была достигнута. Обратно тоже дошли, вернее, доползли. Тут, правда, вспоминается реплика бабушки Анны Ивановны, когда мы были у нее в Амвросиевке. После какого-то подобного марш-броска по соседним хуторам (с целью посетить родственников) она, встречая нас у ворот, сказала: «Учёни, а ума черт ма» (т.е. «Ученые, а ума ни черта нет»). Да, иногда бывает, энтузиазм перехлестывает через край. Кстати, это меткое выражение и именно в украинском варианте, тоже частенько использовалось в семье.

Несмотря на армейский опыт, отец не был сильно искушенным в плане походной жизни. Как-то, когда мне было лет четырнадцать, мы с ним отправились в горно-туристический поход через Кавказский хребет, из Нальчика через Клухорский перевал с выходом в Сухуми. Это было замечательное приключение, красивейшие места, такие как, например, Домбай, Теберда, Бадукские озера и т.д. Все было замечательно, но только отец пошел в этот поход в легких сандалиях. Он сильно сбил себе ноги, но ни разу об этом не обмолвился и всю дорогу продолжал восхищаться природой и окружающими видами, как будто ничего не произошло. Это вообще очень характерно было для него, в том числе и в быту, за внешней легкостью характера и какой-то даже порой детской непосредственностью, всегда просматривалась железная воля и самодисциплина.

Начало шестидесятых годов – это время создания Института. С этого момента отец совершенно погрузился в работу. Помимо интенсивной организационной работы в течение дня, он ночами штудировал литературу по квантовой электронике. Он не мог заниматься делом, не вникнув в суть научных проблем, которые предстояло решать институту. Огромную помощь в осознании этих проблем ему оказывали Рем Викторович Хохлов и Сергей Александрович Ахманов, с которыми у отца сложились теплые, дружеские отношения. Вообще, как он часто говорил, университетская школа квантовой электроники стала одним из основных идеологических базисов будущего института. Трудно переоценить роль, которую тут играл Валентин Георгиевич Дмитриев.

Невозможно было поднять такое дело, не имея рядом таких замечательных людей, как Александр Викторович Иевский, Лев Петрович Лесовский, Николай Ильич Екамасов, Виктор Федорович Игонин, Михаил Аронович Брук, Вячеслав Григорьевич Зубов, Евгений Григорьевич Соловьев, Григорий Анисимович Мочулка, близких товарищей по предыдущей работе, которые понимали друг друга с полуслова. Обсуждение планов, научных задач зачастую продолжалось и дома и в выходные дни. Темп жизни в это время был просто сумасшедшим.

Собственно, такой же темп сохранялся и в дальнейшем, поскольку постоянно расширяющийся круг задач и идей всегда опережал организационные возможности. Новое дело осложнялось и той традицией, что в отличие от западной фирмы, где крупная фирма, это около ста человек, а большинство комплектующих заказывается по каталогам, в нашей плановой системе, каждая отрасль и даже отдельный институт, ощетинившись амбициями и приоритетами, напоминает крепость в осаде, где должно быть все свое, от теорсектора до метизной мастерской. Но такова была действительность. Для дела это, наверное, было во благо, позволяли бы ресурсы.

Помимо узко профильных задач, задумывались и более широкие, это была и лазерная технология, и лазерная медицина, приборы для научных исследований, полиграфия и многое другое. И по всем этим направлениям отец стремился привлечь лучших специалистов из смежных областей, сделать их соавторами и энтузиастами лазерных методов в данной области. Как правило, со временем чисто служебные отношения с новообращенными переходили в дружеские.

Постепенно институт превращался в крупнейший и авторитетнейший центр квантовой электроники. Я с 1968 года работал в ФИАНе (позже в ИОФАНе) у Александра Михайловича Прохорова и прекрасно помню, как год за годом название «Полюс», а тогда его номерной символ, все чаще и чаще звучало, когда речь шла о том, где можно заказать лазерные и нелинейные кристаллы, хорошие зеркала, модуляторы, приемники, затем и целые лазерные системы. Все это было если и не единственной возможностью, то заведомо одним из лучших вариантов. Это был, конечно, результат работы высококлассного коллектива и хорошей организации работ. Отец мне говорил, что двадцать лет работали с упоением, и они прошли буквально как один день.

Такой объем работы, однако не отгородил его от окружающей жизни. В период отпуска были поездки и на рыбалку на Волгу и за ставридкой на Черное море. Бывал он и в горах, вместе с мамой и даже катался, если можно так это назвать, на горных лыжах в Терсколе. Несмотря на высокое положение, характер отца совершенно не изменился. В редкие свободные часы, когда он бывал дома, он был также прост в общении, доброжелателен, отзывчив на юмор.

Дело разворачивалось все масштабнее. Институт вырос в НПО с дочерними заводами, КБ, с огромными планами по прикладным задачам, научным разработкам. Это был золотой век квантовой электроники.

Однако, как это часто бывает, трудно найти начальника довольного увлеченно работающим и неподобострастным подчиненным. Тем более что дело уже раскручено. Конфликт назревал и повод нашелся. Заслуги, вложенный труд, это как раз и есть объект преследования в таких случаях. Отцу пришлось оставить пост Генерального директора НПО. Это был тяжелый удар. Как будто несшийся на скоростном локомотиве человек оказывается в одиночку на глухом степном полустанке.

Положение усугублялось так же и тем, что он видел, как последовавшие перетряски и перестановки уродовали сложившиеся коллективы и отношения, как институт несло в какие-то авантюрные проекты. Много было у отца раздумий и вариантов. Огромную помощь оказывала поддержка старой гвардии, все те же Александр Викторович, Николай Ильич, Григорий Анисимович, Валентин Георгиевич и другие сотрудники института. Особенно хотелось бы отметить Азима Рустамова. Неповторимое обаяние и душевность этого человека, желание помочь и ободрить были очень ценны особенно в это непростое для отца время. В конце концов, желание работать, быть в родном коллективе, помогать, чем будет возможно, победило. И опять работа и работа.

К счастью, период этого лихолетья оказался не долгим. Возобладал здравый смысл. Отец был очень доволен, что институт нашел в себе силы вернуться к нормальной работе. Все вроде бы налаживалось, но, к сожалению, золотой век закончился. Началась перестройка со всеми вытекающими последствиями. Я думаю, это не было еще одним ударом, поскольку в эту черную воронку всех нас затягивало постепенно, но постоянное, тягостное ощущение разваливающегося дела здоровья отцу, конечно, не добавляло. Однако и в этих условиях он продолжал активно работать, участвовать в научной жизни института, проводить семинары и т.д.

Однако годы сверхнапряженного труда, видимо, дали себя знать. Отец перенес тяжелый инфаркт. Затем реабилитация, но полностью восстановиться так и не удалось. Скончался Митрофан Федорович по пути с работы, где он обсуждал с Александром Васильевичем Приезжевым предложения по дальнейшему развитию лазерной медицины. Это было за месяц до 75-летнего юбилея.

В заключение я хотел бы от имени семьи Митрофана Федоровича Стельмаха поблагодарить всех сотрудников института и, особенно, директора института Александра Аполлоновича Казакова за то, что в такое непростое для института время вы нашли силы и возможности достойно отдать дань уважения памяти Митрофана Федоровича. Очень хорошо, что удалось добиться присвоения его имени институту, установить памятную доску, проводить традиционные ежегодные семинары, посвященные его памяти и многое другое.

Я думаю, это дорого не только нам, родным Митрофана Федоровича. Это важно и для коллектива, в создание которого он внес существенный вклад. Это история, это корни и это хорошая традиция помнить отцов – основателей и тех, кто составлял и составляет гордость института.

Олег Митрофанович Стельмах
2003 год

Почтовый адрес
РФ, 117342, г. Москва,
ул. Введенского, д. 3, корп. 1
Телефон и факс
Телефон:
+7 495 333-91-44
Факс:
+7 495 333-00-03
Интернет
E-mail:
bereg@niipolyus.ru
Skype:
niipolyus